«Драматика» любви

Представители «Sib-Altera» говорят, что тщательно проработанной PR-кампании не понадобилось — название продало само себя. Столько людей, жаждущих стать зрителями запретных «Монологов…», которые впервые были вывезены за пределы Москвы, Камерный зал филармонии не видел уже давно. Начало задерживалось, наскоро затолканное внутрь напряжение размерялось нервными шагами. И даже сидя на ступеньках зрительного зала вместе с другими представителями СМИ — в отсутствии других мест, — я уговаривала себя принять это антихудожественное слово «вагина» и объективно, вопреки условностям, оценить, каким окажется лицо постановки скандальной пьесы Ив Энцлер.

Накануне, на пресс-конференции со слегка волнующимся режиссером Йоелом Лехтоненом и, казалось, репетирующими степень открытости своих амплуа актрисами — Анной Галинович, Верой Воронковой и Екатериной Конисевич, — диалог зашел о том, о чем же все-таки эта работа. Если это только провокация, то как долго можно спекулировать на этом слове из гинекологической сферы? Если это все же художественный текст, то как он сочетается с табуированными понятиями? И как иначе можно «прочитать» пьесу, если не рассказом от «лица» половых органов? Тогда вскользь прозвучало хрестоматийное для театра, но в данном случае звучащее настораживающе — «это спектакль о любви». Пожалуй, все запомнили, но никто не поверил: «Монологи вагины» — да о любви! Но после спектакля как минимум один человек изменил свое мнение.

«Заветы» Ив Энцлер, указанные в контракте, выполнены. В афише — оставшееся без изменений название «Монологов…» как микродоза вещества, которую надо нанести на кожу — и проверить, не возникнет ли аллергии, прежде чем густо покрывать им кожу из тюбика. Ничего «этакого» на сцене: лишь красные, стилизованные под то самое слово в названии, кресла, горящие на сплошном черном фоне. И — только текст, ничего кроме текста, цепляющего алмазинками отшлифованных слов. Текст в переводе Василия Арканова оказался поразительным: о низких и стыдных вещах говорилось так, что они теряли навязанные им качества. Пожалуй, здесь наиболее уместно слово «исповедь», как бы оно ни звучало рядом с «вагиной». Концентраты страха, боли, непонимания и неумения любить себя, собранные из исповедей разных женщин в неабстрактных формах, вырывались наружу. И крайней точкой акта высвобождения был, пожалуй, самый спорный момент спектакля — необходимость научить зал кричать нелитературный вариант «вагины»…

Переставляя эвфемизмы, я понимаю, что без слов «стринги», «месячные», «оргазм», которые упоминались в этом спектакле в трогающих своей искренностью сюжетах, не передать атмосферу, которая два вечера заставляла одних уходить из зала, а других — говорить постпремьерное спасибо. Разные реакции создателей спектакля не пугают: они считают, что хуже, когда этой реакции нет вообще. А на вопрос, почему неоднократно предупрежденный зритель все же уходит, актрисы отвечают так: иногда им кажется, что не все понимают, что означает слово «вагина»…

Два вечера после спектаклей гостившее у нас театральное агентство «Lehtonen production» устраивало диалог со зрителями. Было и страшно, и очень интересно услышать мнения новосибирцев, как они восприняли эту неоднозначную работу. Оставшиеся зрители благодарили, выражали признательность таланту актрис, которые — преодолев себя — смогли с такой легкостью играть текст-табу. Женщина, представившаяся психоаналитиком, призналась, что этот спектакль поможет ей в профессиональной деятельности. А один из представителей сильного пола попросил подумать над продолжением про мужские проблемы, которых, как он заметил, не меньше. Впрочем, подобные реплики за дни гастролей звучали неоднократно.